Александр Невский
 

§ 2. Междоусобная война в русских княжествах в 30-е гг. XIII в.

Борьба за «общерусские» столы сопровождает всю историю Руси первых четырех десятилетий XIII века, но последнее десятилетие перед монголо-татарским нашествием характеризуется тем, что она приняла характер почти перманентных военных действий, локализованных главным образом в южнорусских землях.

А.А. Горский1.

Можно сказать, что после острых столкновений начала века к середине 1220-х гг. наступило временное затишье. Обострение наступило лишь после того, как в 1227 г. ушел из Галича, а в следующем году умер (в Торческе), непоседливый князь Мстислав Мстиславич Удатный (Удалой)2. Галицию он передал сыну венгерского короля Андрею, который оказался не только не плохим дипломатом, но и вполне способным администратором. За весь период княжения (почти 7 лет) Андрея не зафиксировано ни одного случая выступления против него внутри города или земли. Королевич умудрялся всегда находить общий язык с представителями городского патрициата и торговой верхушки.

Возмутителем спокойствия в регионе стал волынский князь Даниил Романович, для которого смерть тестя Мстислава послужила сигналом к возрождению претензий на галицкий стол3. К этому времени Даниил со своим братом Васильком уже контролировали большую часть «отчинных» Волынских земель и могли приступить к активным внешнеполитическим предприятиям. В конце 1229 г. им представился удачный момент для нападения на Галич. Даниил находился в Угровске, когда получил весть, что галицкие войска, возглавляемые боярином Судиславом, отправились для подавления волнений в Понизье, «а королевичь в Галичи осталъ»4. Ожидая, что удастся быстро захватить беззащитный город, волынский князь бросил свои основные силы на предупреждение действий Соудислава, а сам «в мало дружине» помчался к Галичу. Однако горожане отказались его впустить и «затворились». Вскоре к ним «прибежал», побитый волынцами, Судислав. Даниил стал готовиться к длительной осаде, для чего сконцентрировал под городом все наличные свои войска: «все силы Волыни», дружину союзного князя Владимира Ингваревича, а также «собра землю Галичскую от Боброкы доже и до рекы ушице и Прута»5. Согласно летописному описанию, на стороне Даниила выступала вся Галицкая земля, исключая собственно сам Галич. Подобная ситуация будет наблюдаться и позднее, когда волынский князь будет обнаруживать поддержку в Галицких пригородах (Звенигород, Понизье)6, но не в самом Галиче, где неизменно будут предпочитать венгерских ставленников. В начале 1230 г. Даниил обложил Галич «в силе тяжьце» и принудил его сдаться7. Пытаясь сохранить добрые отношения с венгерским королем Андреем (Эндре) II («помянувшю любовь короля Андрея»), Даниил отпустил его младшего сына «королевича Андрея» в Венгрию с миром и непримиримым боярином Судиславом. Однако спокойствия на границах это не принесло. Лишь прибыв в Венгрию, Андрей обратился за помощью к своему брату Беле (соправитель отца с 1214 г., король Бела IV с 1235 г.). «Аще не поидеши, укрепяться на ны», то есть если ты не пойдешь на них, они подготовятся и пойдут на нас, увещевал Андрей. Бела «изыде» вскоре «в силе тяжьце» и попытался восстановить справедливость. Однако до Галича он не дошел и, измотанный в локальных стычках, вынужден был отступить8. Несмотря на очевидный успех и то, что «Данилъ же Божьею волею одерьжа градъ свои Галичь», внутреннего мира в княжестве не наступило. Статью 6737 (1229—1230) г. придворный летописец Даниил заключил тревожной фразой: «По семь, скажемъ, многии мятежь, великия льсти [и] бесщисленыя рати»9.

Галич. XIII в. Гипотетическая реконструкция Т.А. Трегубовой (Древнерусское градостроительство. М., 1993. С. 129)

Весь следующий год прошел для князя в противостоянии с местным галицким боярством, которое составляло бесчисленные заговоры, организовывало покушения и противилось всем начинаниям новой власти. Лишенного какой-либо поддержки внутри Галича, едва избежавшего насильственной смерти, Даниила вынуждают покинуть город. В верности князю отказали и некоторые галицкие пригороды (Перемышль, Ярослав), открывшие ворота венграм, которые организовали уже в следующем, 1231 г. новый поход на Западную Русь10.

Попытавшийся оказать сопротивление иноземцам у местечка Голые Горы, Даниил накануне решающего столкновения был предан лидерами галицкого ополчения, переметнувшимися к венграм11. Оказавшись без решительного перевеса в военной силе, Даниил отступил на Волынь, куда за ним последовала и венгерская армия короля Андрея, лично возглавлявшего поход. Оставив неприступный Владимир Волынский на попечение воеводы Мирослава, сам князь направился в западную часть своих владений, рассчитывая, видимо, на содействие со стороны Польши. Однако организовать какой-либо серьезный альянс он не успел: осажденный во Владимире Мирослав, без ведома Даниила, заключил с венграми мир, по которому в Галич возвращался Андрей, а города Белз и Червен отходили союзному венграм князю Александру Всеволодовичу12. Разгневанный Даниил успел только пожечь окрестности Белза, но потом смирился со сложившимся положением и отвлекся на события вокруг Киева. Королевич Андрей снова вступил в Галич, где был с радостью встречен горожанами и утвержден на столе, после чего венгерские войска покинули Русь.

* * *

В начале 1230-х гг. Михаил Всеволодович Черниговский, недавно потерпевший поражение в борьбе за новгородское княжение13, выступил новым претендентом на «старейший» киевский стол и стал собирать силы для осуществления своих планов. Узнав о его приготовлениях, киевский князь Владимир Рюрикович обратился за помощью к Даниилу Романовичу (вероятно в 1231 г.). Волынский князь немедленно отозвался. Дело в том, что еще в 1228 г. Владимир выступал как союзник Михаила и венгров в борьбе за Галич14. Внезапное обострение киево-черниговских отношений было особенно выгодно Даниилу, для которого коалиция с Киевом был естественным противовесом Венгрии, союзником которой неизменно оказывался Чернигов15.

Причины внезапной ссоры Михаила Всеволодовича и Владимира Рюриковича исследователи указать затрудняются16. Вероятно, Михаил не ожидал, что Владимир обратится за помощью к Даниилу и тот ее окажет: отец последнего, Роман Мстиславич, в свое время изгнал из Киева и постриг в монахи Рюрика Ростиславича, отца Владимира. Однако киевский князь сумел преодолеть фамильную неприязнь и тем самым поставил Михаила в очень сложное положение. Чернигов еще не был готов к столкновению со столь значительной коалицией, и после прибытия Даниила в Киев Михаил согласился примириться. Волынский князь за услуги по примирению получил часть киевской земли (г. Торческ): «...из Рускои земля взя собе часть Торцький»17.

Эта ситуация заставила проявить неожиданную и, вероятно, не согласованную с Михаилом активность королевича Андрея, уверенного в неизменной и безоговорочной поддержке галичан. «По тех же летехъ движе рать Андреи королевичь на Данила», — сообщает Галицко-Волынская летопись под 1231 г., хотя события эти, скорее всего, относятся уже к началу 1233 г.18 Поддержка галицкой общины убедила венгерского королевича в его способности организовать экспансию против волынского князя и соответственно против союзного ему киевского. Направление похода и его масштаб говорят о том, что Андрей стремился не только обезопасить свои границы и упредить возможные нападения Даниила, но и попытаться расширить область зависимых от него земель. На Киев19 двинулась большая многонациональная армия, в которую кроме галицкого ополчения входили дружины Александра Белзского, Болоховских князей и венгерские войска («Угоръ множество»). Несмотря на столь грозный состав, уже после первого столкновения у реки Случ с волынским сторожевым отрядом воеводы Владислава королевич Андрей предпочел отказаться от продолжения кампании и отступил.

Извещенные о неожиданной удаче, Даниил с братом Васильком бросились за отходившим к Галичу противником и догнали его около Шумска (весна 1233 г.). Андрей, укрепившийся на берегу реки Вельи, вовсе не намерен был оставлять свои позиции и ввязываться в бой с Романовичами. Даниил вынужден был пойти на хитрость и изобразить ложный отход своих войск на Торческ. Это заставило королевича активизироваться в надежде на успех при внезапном ударе по построенным в походном порядке полкам противника. Так галицко-венгерские войска оказались в заведомо невыгодном положении. Андрей двинул их на Даниила, когда тот начал переход через высокий холм, расположенный рядом. Романовичи быстро развернули войска и ударили на едва успевшие выстроиться королевские полки: «Андреи королевичь, исполчивъ полыкы свое, иде противу ему, сиречь на сечю, идущу ему по ровни, Данилови же и Василькови съехати бе со высокихъ горъ»20. Красочное и подробное описание сражения растягивается в летописи сразу на две летописные статьи 6739 и 6740 гг. Правым флангом волынских войск, действовавшим против венгерских наемников, командовал Василько, левым руководил тысяцкий Демьян, а в центре располагался «великий полк» Даниила. Судя по летописному рассказу, волынцам удалось без труда прорвать противника в центре. Полк Даниила «устроенъ бо бе храбрыми людми и светлымъ оружьемь», отчего те, против кого он выступал, не желали сражаться с ним, но отклонялись супротив более слабых соседей: «...онемь же видящимъ не хотяхуть сразитися с нимъ, но клоняхуться на Дьмьяна и на иные полкы»21. Вероятно, наиболее боеспособные части Андрея были сконцентрированы на флангах. Скорее всего, именно такое, неожиданное для Романовичей, расположение войск позволило королевичу избежать полного разгрома. Пройдя центр, полк Даниила оказался в тылу противника, но последний внезапно сомкнул фланги и рассек волынцев на три отдельных фронта22. В случае если бы галицко-венгерским войскам удалось смять слабые фланги Даниила до того, как волынцы успели сориентироваться в обстановке, исход битвы мог бы быть иным. Однако полки Василька и Демьяна оказались стойкими, а действия Даниила решительными. Сначала князь повернул в тыл галичан, действовавших против Демьяна. В этот момент храбрый тысяцкий уже вступил в единоборство с одним из виднейших деятелей венгерской партии в Галиче боярином Судиславом. Классическое сражение того времени распадалось на отдельные рыцарские сшибки и противостояния отдельных героев, а не масс ополченцев. Исход сражения такие столкновения, конечно, не решали, но создавали в нем ряд важных смысловых узлов. Летопись тщательно фиксирует подобные моменты в сражении. Если в действиях Даниила описывается чуть ли не каждый удар меча, то о его окружении информации гораздо меньше. Демьян является исключением. В тот момент, когда князь начал теснить галичан с тыла, тысяцкий уже слишком далеко врубился во вражеские полки. Встретив двигавшийся ему навстречу княжеский полк, Демьян решил, что, пока он был увлечен поединком с Судиславом, его воины уже прошли сквозь противника и теперь идут в обратном порядке. Тысяцкий развернулся и возглавил передовых воинов Даниилова полка. Сам князь, оставив основные свои подразделения на этом фланге, с малой дружиной направился на помощь теснимому венграми Васильку23. Его появление с этой стороны поля, судя по всему, носило скорее демонстративный и знаковый характер. Он лишь оттянул на себя часть сил противника и своим стягом создал иллюзию превосходства. Это посеяло панику среди венгров и заставило их отступить, то есть побежать, после чего «Васильковъ полкъ гнаше Угры до становъ и стягъ королевичъ подътяли беаху»24.

Сражение продолжалось до самой ночи и, судя по всему, предполагалось к возобновлению утром, но бегство основной части венгров («инеи же Угре бежаша, оли в Галичи становишася») и большие потери («зане бе уразъ великъ в полкахъ его») вынудили Андрея отступить25. В преследовании принимал участие только Василько, основные части Даниила остались у поля сражения. Судя по летописи, потери волынцев были менее значительными, чем у противника: «...техъ во падшихъ много Угоръ, а Даниловыхъ мало бояръ»26. Однако факт того, что наступление не было развито Даниилом немедленно, говорит скорее об обратном. Несмотря на полную победу, урон в частях все же был ощутимым и не позволял рассчитывать на немедленный захват Галича.

Владимир Волынский. XIII в. Вид с юга. Гипотетическая реконструкция ТА Трегубовой (Древнерусское градостроительство. М., 1993. С. 127)

Доблесть Даниила неизменно превозносится и в подробностях описывается летописью. Князь сам прорубается к стягу Василька и потом «понужающу» «угров». Сочетание военной хитрости и личной храбрости, описываемые летописью в превосходной степени, вынуждают нас признать Даниила Романовича основным виновником победы, хотя это ничуть не умаляет успехов других участников битвы под Шумском. Для современников это были «великая брань»27 и великая победа. Разгром войск королевича Андрея не только ослабил позиции провенгерской партии в Галиче и сделал неизбежной смену власти в этом регионе — он фактически завершил целую эпоху венгерского военного присутствия на русских землях. Только через 12 лет венгры предпримут попытку вернуть себе положение распорядителей Галиции, но будут снова разгромлены под Ярославом (1245 г.) тем же князем Даниилом. Можно сказать, что после битвы под Шумском закончился период реального присутствия венгров в Галиче и начался период их претензий на условное главенство в регионе. Для венгров желаемое с действительным более никогда не встречались в Галиции.

Успех под Шумском решительно изменил расстановку сил на западе Руси. На сторону победителей встал князь Александр Белзский, а затем и некоторые галицкие городские общины (Плеснеск и др.)28. Галич, однако, оставался пока под контролем Андрея, который пытался подтянуть к нему военную помощь из Венгрии. Отец отослал к нему знаменитого венгерского воеводу Дионисия (Дианиша), прославившегося еще во время похода на Галич и Волынь королевских войск в 1231 г.29 Даниил также готовился к новому столкновению. Отправляясь в поход на Галич, он сначала собрал ополчение на Волыни, а затем присоединил к своим войскам половцев хана Котяна, дружины Владимира Рюриковича и князя Изяслава Мстиславича «Смоленского»30. Последний, однако, союзником оказался ненадежным и вскоре откололся от коалиции. Возможно, именно известие об отступничестве Изяслава побудило королевича Андрея и Дионисия с венгерским войском выступить первыми. Летом 1233 г.31 они вошли в волынские земли и подступили к г. Перемылю, около которого расположились Романовичи с союзниками. Возле моста через реку Стырь произошло решающее сражение, в котором венгры снова потерпели полное поражение и бежали: «бишася о мостъ со Володимеромъ и Даниломъ и отбивъшися имъ, Угре же воротишася к Галичю и порокы пометаша»32.

Второй разгром войск Андрея позволил Даниилу предположить, что жители Галича более не будут столь рьяны в своих венгерских симпатиях. Распустив войска своих союзников, которые могли восприниматься местными жителями как интервенты, князь двинулся прямо на Галич. Однако легкой победы не получилось. Горожане отказались открыть ворота Романовичам и более девяти недель держали упорную («изнемогаху гладомь») оборону, умудряясь даже проводить эпизодические вылазки на осаждавших. Лишь внезапная смерть королевича Андрея вынудила их сдаться и признать власть Даниила33.

Контроль над Галичем был установлен, но снова лишь временно. Судя по всему, князь это понимал и не стал бесполезно тратить силы на разрешение внутренних противоречий, а полностью сконцентрировался на внешней политике. Военные победы, ставшие за последние годы регулярными, могли внушить Даниилу уверенность в успехе его начинаний в других землях, а также способствовать укреплению его авторитета у галичан. Так, уже в начале 1235 г. обострилась ситуация вокруг Киева, куда вновь двинул свои войска черниговский князь Михаил в союзе с Изяславом Мстиславичем «Смоленским». Владимир Рюрикович немедленно послал к Даниилу: «Помози ми, брате!» Галицкий князь энергично принялся за исполнение союзнических обязательств и, «велъею любовью, скоро собравъ полкы поиде»34. Михаил, не выдержав («не стерпевъ») противодействия коалиции, отступил в свои земли, а Изяслав бежал к половцам. Полагая, что противник сломлен, Даниил и Владимир двинулись прямо на Чернигов. По пути к победоносным союзникам «приде» один из черниговских князей Мстислав Глебович. Судя по всему, он пытался выступить в роли независимого примирителя, представлявшего якобы интересы собственно черниговцев, а не князя Михаила, который покинул свою столицу с основными силами35. Мстиславу удалось отговорить Владимира и Даниила от захвата Чернигова. Они направились в поисках Михаила далее, «пленячи землю, поимаша грады многы по Десне, ту же взяша и Хороборъ, и Сосницю, и Сновескь, иныи грады многии»36. Однако вскоре выяснилось, что Мстислав, действовавший в сговоре с Михаилом, лукавил, направляя союзников по ложному пути37. Черниговский план предполагал, что без генерального сражения киевские и галицкие войска должны были измотаться в мелких стычках и осадах небольших крепостей. Кроме того, Михаил через Мстислава пытался расколоть противостоявшую ему коалицию, подкупить галицких бояр и советников Даниила, склонив его к сепаратному соглашению. Похоже, что и эта, по выражению летописца, «прелесть» Ольговичам в какой-то мере удалась.

Осознав провокационные действия Мстислава, Владимир и Даниил вернулись к Чернигову, и здесь, судя по всему, их союз подвергся серьезному испытанию. Летописный рассказ об этом весьма невразумителен и запутан. В изложении НПЛ он выглядит так: «...и много пустошивь около Чернигова, поиде опять [к городу Чернигову]; и Михаилъ створивъ прелесть на Даниле и много би галицанъ и бещисла, Данила же едва уиде; а Володимиръ пришедши опять, седе въ Киеве»38. О «лютом» бое под стенами Чернигова на завершающей стадии похода говорится и в Галицко-Волынской летописи. Однако в ней результатом боев выступает мирный договор между Владимиром и Даниилом, с одной стороны, и Мстиславом и черниговцами — с другой. Михаил среди участников событий в такой интерпретации не значится. Вероятно, с помощью хитрости и лживых переговоров черниговскому князю удалось либо расколоть коалицию князей, либо развести во времени маршруты движения союзных войск и напасть отдельно на Даниила. Как бы то ни было, но истрепанные в боях галицко-волынские и киевские полки вынуждены были отступить39. Причем, как оказалось, на этом военные действия для них не прекратились. На подходе к Киеву выяснилось, что в окрестностях города объявились половцы, призванные союзным Михаилу князем Изяславом Мстиславичем. В утомленных войсках Даниила начались волнения, галицкие ополченцы отказались принимать участие в новых боевых действиях, и князь, похоже, поначалу с пониманием отнесся к их мнению: «Данилъ во и вои его бе иструдилася, попленилъ бо бе все Черниговьскые страны, воевалъ бо бе от Крещениа до Вознесения»40. Согласно Галицко-Волынской летописи, Даниил «бо бе изнемоглъся» и «хотяше изиити домови лесною страною», то есть отступить в свои земли по лесным тропам, где можно было избежать столкновения с кочевниками. Владимир Рюрикович и волынский воевода Мирослав потратили немало сил для того, чтобы переубедить князя и организовать новый поход: «Не подобить изиити труднымъ воемь противу целымъ», возражал он41. Угроза того, что половецкие нападения могут распространиться и на собственные владения Романовичей (перемещение половцев было зафиксировано у Звенигорода), заставила Даниила в итоге согласиться с уговорами и повернуть свои полки в степь.

Основные силы противника союзники встретили у Торческа, и, как говорит летопись, «бысь сеча люта»42. Войска Владимира и Даниила были смяты и рассеяны превосходящими силами половцев. Это был действительно полный разгром со значительными людскими потерями43. Причем оказалось, что Даниил не зря сомневался в надежности руководителей галицких полков. Как отмечает Галицко-Волынская летопись, именно совет «безбожьнаго Григоря Василевича и Молибоговичевь» (галицких бояр) позволил половцам захватить в плен около Торческа Владимира Рюриковича Киевского и волынского воеводу Мирослава44.

Избрание посадника. Миниатюра Лицевого летописного свода, XVI в.

Даниил, осознав, что сражение проиграно, бежал в Галич45. Здесь его ожидали брат Василько «с полкомъ» и новые провокации галицких бояр. Последние прислали ложное донесение о том, что окрыленные победой половцы двигаются к Владимиру Волынскому. Даниил немедленно отослал брата с войсками для предупреждения кочевников, «стерези Володимера»46. В результате князь оказался во враждебном городе практически в одиночестве, без какой-либо серьезной военной силы под рукой и в ненадежном окружении. Вскоре после отхода Василька «с полкомъ» бояре просто предложили Даниилу оставить Галич, и князь предпочел не искушать судьбу («не погуби себе»). Он покинул недружелюбный город и отправился искать поддержку в Венгрии, где после смерти короля-крестоносца Андрея II можно было ожидать смены внешнеполитического курса.

Таким образом, к лету 1235 г. оба союзника, галицкий и киевский князья, утратили свои столы. Плененный половцами Владимир Рюрикович был увезен в степь, где кочевники ожидали за него выкуп. Изяслав Мстиславич «Смоленский», сын Мстислава Романовича Старого, сел в Киеве47. А в Галич после ухода Даниила, горожане пригласили Михаила Черниговского48, который превратился теперь в самого влиятельного государя Юга Руси, возродившего под своей рукой старый галицко-черниговский союз.

Очевидно, галичане были более заинтересованы в союзе с восточными соседями, чем с северными. Причин этому, вероятно, было несколько. Во-первых — военные поражения Даниила, оказавшегося неспособным силой удержать свою власть. Во-вторых — явный приоритет коммерческих связей Галича по линии восток-запад, нежели север-юг. Горизонтальные (широтные) торговые пути, на которых развился и усилился этот город, оставались наиболее предпочтительными в период всего средневековья. Союзнические отношения с властителями на пути Чернигов—Киев—Галич—Венгрия (или Малая Польша) представлялись в это время более выгодными, чем альянс с северной Волынью, которая могла добавить к этому маршруту лишь бедную Мазовию и Литву. Вступать под власть Волынского князя Галич соглашался только под давлением военной силы, а также при условии обеспечения торговых путей на запад и восток (союз с Киевом, мир с Черниговом и Венгрией). Отсутствие одного из этих компонентов приводило к сопротивлению, недовольству и «крамолам» галичан, стремившихся к наиболее благоприятным коммерческим условиям.

После разгрома своих основных войск и утраты главного союзника (Владимира Рюриковича) Даниил оказался перед выбором: либо отказываться от покорения своей «отчины», либо активизировать поиски сторонней помощи. В поисках последней он направился в Венгрию, а своего брата, после того как выяснилось, что никаких половцев на Волыни нет, попросил съездить в Польшу. Предполагалось, что переговоры с венгерским королем должны как минимум предотвратить содействие противникам Романовичей с этой стороны, а как максимум — обеспечить военную поддержку. В этом году (21 сентября 1235) в Венгрии умер король Андрей II, и в октябре на престол должен был вступить давний противник Даниила Бела IV49. Волынский князь приложил много усилий для того, чтобы склонить нового короля на свою сторону. Он даже участвовал в коронационной процессии Белы 14 октября 1235 г. в Секешфехерваре, в роли и на месте вассала — вел под уздцы королевского коня50. Но и выражение предельной покорности не помогло Даниилу составить с венграми альянс против Чернигова. Новый король, который, по сообщению В.Н. Татищева, еще в 1233 г. отрекся от претензий на Галич51, только подтвердил мирные отношения с Даниилом, но ввязываться в войну с Михаилом Всеволодовичем, союзным ему Изяславом и половцами отказался.

Зыбкий нейтралитет не устраивал Волынского князя и подвигнул его на поиски средств по предупреждению возможного венгерского вмешательства в русские дела. Еще находясь в Венгрии, Даниил сумел завязать дружеские контакты с австрийским герцогом Фридрихом II Бабенбергом, враждовавшим как с Западной империей, так и с Венгрией52. С дипломатической точки зрения это был очевидный успех. Позднее именно этот альянс позволил князю сохранять уверенную позицию на переговорах с Белой IV и даже оказывать на него давление. Примечательно, что есть указания на то, что в 1235 г. и Михаил Черниговский вел активную дипломатическую деятельность в поисках новых союзников. Так, В.Т. Пашуто указывает на переписку императора Фридриха II, который отмечал, что посольство к нему от «князя Руси» (ducem Rossiae) было перехвачено и ограблено австрийским герцогом, союзником Даниила Волынского53. Современные исследователи считают, что это посольство было направлено к императору от черниговского князя54, который, в условиях нейтралитета Венгрии, был вынужден искать содействия вдалеке от своих границ.

Обеспечив дипломатическое прикрытие с Запада, но не обретя новых воинских контингентов, Даниил вернулся на Волынь, где его ожидал брат, миссия которого в Польшу имела совершенно противоположный результат. Василько привел с собой отряд каких-то «ляхов», но кого они представляли, остается неясным. Считавшийся основным союзником Романовичей в Польше Конрад Мазовецкий помощи им не оказал55. Более того, уже в следующем году этот князь оказался в союзе с Михаилом Черниговским и даже начал военные действия против Волыни. Возможно, Василько привел дружину наемников, независимых от Конрада или представлявших кого-то из других польских князей, враждебных Конраду56. В любом случае дипломатического успеха посольством достигнуто не было, а привлеченные военные силы оказались незначительными.

В конце 1235 г. Даниил и Василько, стремясь не упустить время и воспользоваться скудной польской помощью, предпринимают беспомощный поход на Галич. «И воиваша, не дошедше Галича, воротися домовь», — печально заключает Галицко-Волынский летописец57. Можно сказать, что с этим походом для Романовичей завершился период активных наступательных действий по обретению-удержанию Галича, с потерей которого приходилось смириться. Начиная со следующего года волынские князья вступают в период оборонительных столкновений и упреждающих боев. Уже весной 1236 г. Михаил Черниговский вместе с новыми подданными (галичанами) совершает поход на Волынь. Мероприятие носило демонстрационный характер и далее Каменца галицкие войска с союзными Болоховскими князьями не пошли.

В эти годы обе конфликтующие стороны подошли к порогу истощения своих военных ресурсов. Теперь успех зависел прежде всего от количества и верности привлеченных иноземных войск, далеких союзников и внутренней сплоченности (обороноспособности) земли-княжения. Даниил опасался сам выступить против галичан, которые «повоеваша по Хомору и поидоша ко Каменцю, вземши полонъ великъ, поидоша [домой]»58. Князь послал за помощью к Владимиру Рюриковичу, который, выкупившись из половецкого плена зимой 1235—1236 гг., уже изгнал из Киева Изяслава Мстиславича59. Владимир неожиданно отозвался и направил в помощь Даниилу торков, верных союзников киевских князей, к которым был присоединен полк «Данила Нажировича» (киевского, вероятно, воеводы)60. Эти войска нагнали отходивших от Каменца галичан, разгромили их («и побежени быша невернии Галичане»), а полон, который включал всех Болоховских князей («вси князи Болоховьсции»), привели к Даниилу во Владимир Волынский61.

Неожиданное возвращение Владимира Рюриковича к военным действиям должно было взволновать черниговского князя, для которого плоды побед прошлого года начинали ускользать. Союз Волыни с Киевом раскалывал его владения на две области, отрезанные друг от друга сотнями километров враждебных территорий. Теперь любая форма сообщения между Галичем и Черниговом неизбежно требовала пересечения недружелюбных земель, что не только подрывало коммерческие связи в регионе, но и оставляло восточную часть владений незащищенной, как анклав. Все это грозило утратой доверия к князю в городских общинах. Долго терпеть подобное положение вещей Михаил Всеволодович не мог.

Уже летом 1236 г. Михаил с бежавшим к нему Изяславом Мстиславичем подготовили новый поход на Волынь, в котором, наряду с галичанами, должны были участвовать Конрад Мазовецкий и половцы. Формальной причиной нового похода стало требование освободить заточенных во Владимире Волынском Болоховских князей. Согласиться с таким ультиматумом, сохранив лицо и репутацию, Даниил не мог, но и к вооруженному противостоянию он был явно не готов. Значительных воинских контингентов на Волыни не осталось, киевские войска и торки уже отошли домой, а географический размах военных действий ожидался весьма обширным (от польской границы до степей киевщины) и предполагал участие массы подвижных боевых подразделений. Князю оставалось только рассчитывать на стойкость своих крепостей и верность гарнизонов, уповая на скорую и внушительную помощь киевского союзника, а также на обыкновенное чудо. Последнее, согласно Галицко-Волынской летописи, волынский князь и упоминал в своих молитвах62.

И спасло положение действительно чудо, подготовленное, судя по всему, Владимиром Рюриковичем и неожиданное как для Михаила Всеволодовича, так и для Даниила Романовича. В то время, когда черниговский князь уже выступил к волынской границе и ожидал подхода к себе других участников, пришла весть об измене половцев. Привлекая кочевников, союзники полагались на возможности Изяслава Мстиславича, которого степняки неизменно поддерживали и которому помогали. Однако ситуация переменилась. Владимир Рюрикович, находясь у половцев в качестве пленника, сумел не только обеспечить свое возвращение в Киев, но и каким-то образом склонить кочевников к союзу63. Примечательно, что даже Изяслав не подозревал о подобном повороте событий, чем немало подвел всю польско-галицко-черниговскую коалицию: «Половци же придоша в землю Галичькую не восхотеша ити на Данила, вземшю всю землю Галичьскую, возвратишася»64. Действия степняков произвели эффект разорвавшейся бомбы. Те силы, которые Михаил считал своим решающим аргументом против Даниила, внезапно повернулись против него самого. Все галицкие войска немедленно вернулись в свою столицу и заперлись в ней. Конрад Мазовецкий, брошенный один на один с Романовичами, был повергнут в шок осознанием того, какую внешнеполитическую ошибку он совершил, ввязавшись в союз с Черниговом-Галичем. Из всех союзников поляки единственные, кто в эту кампанию уже успели повоевать волынские земли (около Червена). Получив известие о предательстве половцев, Михаила, галичан и Изяслава, Конрад не просто стал отходить к границам Мазовии, но, сняв свой лагерь около Холма («кде ныне градъ Холмь стоить») ночью, побежал («побеже до Ляховъ чересъ нощь»), причем, отступая, умудрился потопить часть своего войска при переправе через реку Вепрь («И ТОПИЛСЯ бяшеть от вои его во Вепрю множество»)65. Летопись не сообщает, предпринял ли Даниил или кто-либо другой из волынской администрации какие-нибудь действия для выдворения Мазовецкой армии.

События этого похода заставили его участников решительно пересмотреть свои политические ориентиры. Для Изяслава Мстиславича это была политическая смерть: дискредитированный, он перестал быть фигурантом общественной жизни Руси. После этих событий он совершенно исчезает со страниц русских летописей66.

Для Конрада союз с Михаилом был крупной и неоправданной ошибкой, первый и последний раз он открыто выступил против Даниила67. Последующие несколько лет мазовецкий князь потратил на то, чтобы найти какое-либо достойное разрешение создавшейся ситуации без ущерба для себя. Мира с Даниилом он еще не заключил, но военных действий более не вел.

Несмотря на тактический успех, Романовичи оказываются неспособными в одиночку захватить Галич, к которому Михаил успел подтянуть срочно вызванных венгерских наемников. Поход волынских князей на Галич весной 1237 г. оказался безуспешным: «возвративъшися, воеваста около Звенигорода»68. Следует признать, что результатом этого этапа волынско-черниговского противостояния было положение, близкое к пату. Ни та ни другая стороны не обладали решительным перевесом в силах и не способны были на активные наступательные операции. Основным средством воздействия стала дипломатия. И в таких условиях Даниилу удалось переиграть галицко-черниговского соперника. Романовичи совместно, вероятно, с Владимиром Рюриковичем придумали совершенно неожиданный ход, нехарактерный для междоусобной войны. Они предложили новгородскому (и переяславль-залесскому) князю Ярославу Всеволодовичу занять киевский стол, до сих пор сохранявший в сознании Рюриковичей (особенно — северо-восточных) статус «старейшего»69. Таким образом в столкновения на юге Руси втягивалась самая могущественная княжеская династия Юрьевичей, то есть Всеволодовичей, а это могло существенным образом подорвать позиции Михаила Черниговского.

* * *

Северо-Восточная Русь, как отмечалось выше, практически избежала каких-либо междоусобных столкновений за последние 10—20 лет. Единственным возмутителем спокойствия оставался Ярослав Всеволодович, который, однако, большей частью выплескивал свою энергию за пределами отчинных владений. Единственный случай внутреннего конфликта относится к 1229 г., когда Ярослав «отлучи» от Юрия Константиновичей и поднял на брата смуту, но вскоре примирился70. Исследователи видят причину конфликта в поддержке великим князем Михаила Всеволодовича, захватившего в этом году новгородский стол, принадлежавший прежде Ярославу71. Дело в том, что Юрий, женатый на сестре черниговского князя72, и прежде выступал в роли союзника Михаила, а в 1225 г. сам посадил его в Новгород73. Он неизменно укреплял и родственные связи с Ольговичами, с которыми при его содействии породнились все три сына Константина Всеволодовича (в 1216, 1227 и 1228 гг.)74. Как отмечал Дж. Феннел, нам не известно ни одного случая конфликта между Юрием Суздальским и Михаилом Черниговским75. Ради справедливости можно отметить, что Юрий вообще имел миролюбивый характер и редко доводил дело до открытого конфликта, но в таких конфликтах неизменно побеждал, отчего даже молчаливая поддержка с его стороны была ценной и важной. Жесткость Юрия проявлялась, прежде всего, во внешних операциях против иноплеменников, по преимуществу на востоке (болгары, мордва). С другими ветвями династии Рюриковичей он поддерживал ровные отношения.

Ярослав был человеком иного склада. В наследство от отца он получил небольшое, но густонаселенное княжество со столицей в Переяславле Залесском76. Этот город возник только в 1150-х гг. и именно в начале XIII в. вступил в период политической самостоятельности и экономической зрелости. Основные коммерческие интересы его жителей располагались по линии отношений северо-восточных русских земель с Новгородом и отчасти Смоленском. Скорее всего, именно это и предопределило направление внешней политики Ярослава, который руководствовался не только личными амбициями, но и практической выгодой своей вотчины. Переяславцев, видимо, политика их князя устраивала, и они неизменно оказывали ему военную и любую иную поддержку.

Три раза новгородцы приглашали Ярослава к себе на княжение, и каждый раз ему не удавалось продержаться там более одного-двух лет. В 1230 г. его пригласили в четвертый раз, и на этот раз оказалось, что навсегда. Перед ним на княжении здесь был Михаил Черниговский, чье правление не принесло счастья новгородцам. Весь период его управления в городе свирепствовали голод и дороговизна, побежденные лишь с открытием навигации в 1231 г.77, то есть в первый год правления Ярослава.

Удачное стечение обстоятельств содействовали Ярославу и позднее. Так, он убедил новгородцев в необходимости их участия в карательном походе против Михаила Черниговского уже летом того же 1231 г. В этом походе принимали участие полки из всех «властей» Ярослава. Результатом его было сожжение Серенска и опустошение северных областей Черниговщины («истрати обилья много»)78. Открытого столкновения с Михаилом так и не произошло. Вероятно, основные силы князя находились где-то на южных рубежах его владений, так как именно в этом году, как отмечалось выше, готовился поход на Киев, упрежденный Даниилом Романовичем и соответственно Ярославом Всеволодовичем. Нет прямых указаний на то, что в данном случае речь идет о согласованных действиях волынского и новгородского князей, но их тесные родственные связи (их жены были родными сестрами — дочерями Мстислава Мстиславича Удалого, князя торопецкого, затем новгородского, а затем и галицкого79) позволяют предположить зарождение союзнических отношений. Причем предметом этого политического альянса была именно борьба с Михаилом Всеволодовичем. После этого похода черниговский князь более не предпринимал попыток утвердиться в Новгороде. В следующем году он отослал укрывавшихся у него новгородских оппозиционеров, которых в Новгороде не приняли и вынудили бежать сначала в Псков, а затем в Чудь (Эстонию)80. Возможно, это знаменовало временное замирение Михаила с Ярославом. Новгородско-переяславский князь начиная с 1233 г. был плотно вовлечен в противостояние с «немцами» Прибалтики и не проявлял интереса к делам на юге Руси. Лишь новое усиление Михаила после 1235 г. могло взволновать его и породить новые честолюбивые планы.

Под 6744 мартовским (март 1236 — февраль 1237) г. Новгородская первая летопись сообщает: «Поиде князь Ярославъ из Новаграда къ Киеву на столъ, понявши съ собою новгородцовъ болших муж <...>, а новоторжець 100 муж; а в Новеграде посади сына своего Александра; и пришедши, седе в Киеве на столе; и державъ новгородцовъ и новоторжанъ одину неделю и, одаривъ, отпусти прочь; и приидоша вси здрави»81. Эти события, если сопоставлять их с известиями Галицко-Волынской летописи, относятся уже к началу 1237 г., то есть приблизительно к тому времени, когда Романовичи, подойдя к Галичу, не решились его осаждать и отступили. Согласно летописи, Даниил позднее демонстрирует полную отрешенность от угрозы нападения черниговского князя. Он идет на ятвягов, затем на добжиньских крестоносцев, а потом вообще начинает собираться в Австрию — помогать своему союзнику герцогу Фридриху. Судя по всему, подобную беспечность волынский князь мог себе позволить только при условии, что не опасался более Михаила, которому был противопоставлен Ярослав, занявший Киев.

Стабилизация на юге была достигнута ценой отказа Владимира Рюриковича от обладания Киевом. Источники не содержат указания на конкретные причины, подвигнувшие князя на такой шаг. Существуют предположения о том, что он в последний момент был вытеснен из города Изяславом Мстиславичем, которого, в свою очередь, изгнал новгородский князь. Однако более вероятным представляется направление рассуждений А.А. Горского, согласно которому в это время в Киевской земле утвердилась некая форма дуумвирата, при которой и Владимир, и Ярослав разделили власть над областью: например, Ярослав владел Киевом, а Владимир — другим региональным центром82.

Как бы то ни было, но дипломатическая комбинация Романовичей удалась. Михаил был решительно отрезан от своей черниговской вотчины, которую, к тому же, согласно сообщению В.Н. Татищева, направлявшийся к Киеву Ярослав разорил и обложил данью: «К Киеву идучи, область Черниговскую, где не было кому оборонять, разорил и, тяжкие окупы с городов взяв, пришел к Киеву»83.

Дальнейшими действиями Даниила Михаил был лишен и других своих союзников, источников пополнения войск и перспектив. Той же весной 1237 г.84 Конрад Мазовецкий, опасавшийся прямого столкновения с Волынью, попытался создать буфер на границе с Русью и передал (8 марта 1237 г.) добжиньским рыцарям-крестоносцам замок Дорогичин на восточном берегу Западного Буга85. Судя по всему, Конрад «даровал» крестоносцам то, что никогда ему не принадлежало. Даниил, направившийся в это время в поход на ятвягов, но остановленный весенней распутицей и половодьем, узнал о провокации польского князя и повернул войска на Дорогичин: «не лепо есть держати нашее отчины крижевникомь Тепличемъ, рекомымь Соломоничемь»86. Волынский князь штурмом взял город (март 1237 г.)87 и захватил в плен орденского магистра Бруно с другими рыцарями, которых направили в заточение во Владимир Волынский. Конрад Мазовецкий, понесший уже второе поражение от Даниила, так и не вступив с ним в бой, был деморализован и более не проявлял своей враждебности. Для того чтобы добить противника, в начале 1238 г. Даниил подговорил литовского князя Миндовга и новогрудского князя Изяслава совершить поход в Мазовию88. Этот натиск окончательно склонил Польшу к мирным и союзническим отношениям с Волынью и Романовичами89.

Чтобы упредить возможную поддержку Михаила со стороны Венгрии, Даниил использовал свой основной козырь — дружеские отношения с австрийским герцогом. В начале 1237 г. (с февраля) император Фридрих II организовал большой поход против беспокойной Австрии. Волынские князья немедленно вызвались предоставить военную помощь своему дальнему союзнику. Только вмешательство венгерского короля Белы IV заставило их прекратить приготовления к походу («королеви же возбранившу»)90. Отказ от вмешательства в австрийские дела Даниил обменял на надежный мир со стороны Венгрии, скрепленный в конце апреля 1237 г. при личной встрече князя с королем Белой91.

Таким образом, галицко-черниговский князь не только был отрезан от своей «отчины» (Чернигова), но и лишился всех своих союзников (Изяслав, Конрад, Бела). В таких условиях ему не оставалось ничего иного, как просить у Даниила Романовича мира. Несмотря на очевидные успехи на дипломатическом фронте, волынский князь не имел возможности использовать их в наступательных целях. Перевеса в военных силах у него не было, к тому же Михаил, судя по всему, сохранял поддержку среди галичан, отчего рассчитывать на легкую победу не приходилось. Стороны вынуждены были искать компромисса:

«Данилови же в томъ же лете пошедъшу на Михаила на Галичь, онем же мира просящимъ даша ему Перемышль»92.

Оценить объем усилий, на которые пошел чернигово-галицкий князь для заключения соглашения, можно только взглянув на географическую карту. Ради сохранения галицкого стола Михаил передал Даниилу Перемышльскую область, расположенную на путях из Галича в Венгрию и Польшу. Волынский князь приобрел возможность контролировать практически все сообщение галичан с западными странами. Можно сказать, что к лету 1237 г. Михаил Всеволодович стал обладателем двух анклавов (Галич, Чернигов), окруженных землями враждебных властителей. Причем любая попытка их объединить должна была натолкнуться на фактически общерусскую коалицию князей: от Романовичей и Ростиславичей до Юрьевичей (Ярослав), — то есть Волынь, Киев, Смоленск, Новгород, Переяславль Залесский и примкнувшие к ним.

Ярослав Всеволодович был на юге человеком новым. Решение об участии в конфликте с Михаилом на стороне Романовичей было для него неожиданным и свидетельствовало об авантюрном складе характера. Конечно, пример тестя, Мстислава Удалого, оставившего, несмотря на уговоры, Новгородское княжение и отправившегося на покорение далекого Галича («поискате Галица»), порабощенного иноземцами и иноверцами, был заразителен. В ту рыцарскую эпоху романтические предприятия вызывали только похвалу и восхищение. К тому же Ярослав поступил гораздо предусмотрительнее и весьма прагматично. Во-первых, оставил в Новгороде своего сына, Александра (в будущем «Невского»). Во-вторых, отправился покорять не далекий и незнакомый Галич, а «сердце земли Русской», старейший град Киев. При этом, естественно, все предприятие было организовано как военный поход. С Ярославом к Киеву двинулись крупные силы новгородцев и новоторжцев, которые при проходе через Черниговскую область, «где не было кому оборонять», местность «разоряли» и «тяжкие окупы с городов» брали93. В Киев они вступили без боя, а уже через неделю все войско было отпущено по домам: «...и державъ новгородцовъ и новоторжанъ одину неделю и, одаривъ, отпусти прочь: и приидоша вси здрави»94. Подобную беспечность Ярослав мог допустить, только осознав полную свою безопасность с любой из сторон. Князь не видел угрозы себе ни от близких своих соседей, ни от далеких. И именно такая позиция служит примером, действительно характеризующим положение в южнорусских землях весной-летом 1237 г., накануне великих свершений и потрясений для всей Руси.

Примечания

1. Горский, 1996 (1). С. 24. Ср.: Феннел, 1989. С. 107.

2. Рапов, 1977. С. 182.

3. Котляр, 1985. С. 142; Горский, 1996 (1). С. 20; Майоров, 2001. С. 501.

4. ПСРЛ, II, 758. Причины похода Судислава остаются не разъясненными летописью. Можно предположить, что речь шла о восстановлении власти Галича в землях, которые Мстислав, уходя из города, оставил под своей рукой (Рапов, 1977. С. 182). После его смерти жители Понизья, возможно, не желали возвращаться под контроль галицкой общины. Ср.: Майоров, 2001. С. 503, прим. 11.

5. ПСРЛ, II, 759. См. также: Андрияшев, 1887. С. 163.

6. Майоров, 2001. С. 554—557.

7. Датировка этих событий по летописи — 1229 г., но последовательность изложения позволяет говорить о том, что падение Галича относится уже к началу 1230 г. (концу 6737 мартовского). Ср.: Пашуто, 1950. С. 211; Майоров, 2001. С. 502, прим. 9.

8. ПСРЛ, II, 760—761.

9. ПСРЛ, II, 762.

10. Карамзин, 1991. С. 503; Грушевський, 1900. С. 147; Пашуто, 1950. С. 213; Майоров, 2001. С. 513—517. По летописи этот поход относится к 1231 г. (6739 мартовскому). (ПСРЛ, II, 764—766), но, возможно, его следует датировать 1232 г.

11. ПСРЛ, II, 765. Подробнее см.: Котляр, 1979. С. 85; Котляр, 1985. С. 95—96; Майоров, 2001. С. 519—521.

12. ПСРЛ, II, 765—766; Карамзин, 1991. С. 503. А.В. Майоров считает, что недовольство Даниилом сохранялось и во Владимире Волынском, отчего город отказал противникам князя в решительном сопротивлении (Майоров, 2001. С. 524).

13. Подробнее см.: Dimnik, 1981. P. 15—51.

14. ПСРЛ, II, 753—754.

15. Создается впечатление, что в эти годы существовал устойчивый венгерско-черниговский внешнеполитический альянс (Дашкевич, 1873. С. 48—49).

16. Dimnik, 1981. P. 71; Грушевський, 1991. С. 282. Нет указаний на то, что союз Волыни и Киева изначально был направлен против Галича, отчего объяснять его «давними политическими счетами» затруднительно. Ср.: Майоров, 2001. С. 533, 561, прим. 2.

17. ПСРЛ, II, 766; Грушевський, 1991. С. 282.

18. ПСРЛ, II, 766. В Галицко-Волынской летописи изначально не было хронологической сетки, годы к статьям были приписаны позже. См. подробнее: ГВЛ, 2005. С. 30—60; Котляр, 2006. С. 122—137. В нашем случае форма «по тех же летехъ» (множественное, а не двойственное число) должна указывать на то, что прошло не менее двух лет. Таким образом, события скорее относятся уже к 1234 г. Традиционно начало новой усобицы, инициатором которой выступил Андрей, относят к 1233 г. (Грушевський, 1900. С. 148; Пашуто, 1950. С. 213; Котляр, 1985. С. 153; Крип'якевич, 1984. С. 94; Майоров, 2001. С. 535; ГБЛ, 2005. С. 229).

19. Большинство исследователей указывают, что поход Андрея был направлен на Волынь (Грушевський, 1900. С. 148; Пашуто, 1950. С. 214; Котляр, 1985. С. 153; Крип'якевич, 1984. С. 94). А.В. Майоров убедительно показал необоснованность такого мнения (Майоров, 2001. С. 533—534).

20. ПСРЛ, II, 767—769.

21. ПСРЛ, II, 767—768.

22. Именно так можно разъяснить внезапное указание летописи, что галицкий боярин Глеб Зеремеевич собирает вокруг себя венгров и направляет их на Василька. Если центральный полк галичан фактически, по указанию летописи, отклонился на действия против тысяцкого Демьяна (левый фланг Романовичей), то против Василька (правый фланг Романовичей), по свидетельству той же летописи, действовали исключительно «угры» (венгры).

23. Из последующего летописного изложения видно, что князь сам прорубается к Васильку. Встретив в битве Мирослава, он вместе с ним противостоит отряду венгров, причем отмечено, что князь и Мирослав — это «два» человека: «...снемшеся с Мирославомъ и видевъ яко Угре обираються и ехаста на не два, онем же не стерпевшимъ оскочиша, другим же приехавшимъ и сразившимся и ти не стерпеша» (ПСРЛ, II, 768). Полагаем, это должно говорить о том, что основные части даниилова «великого полка» остались помогать на левом фланге Демьяну.

24. ПСРЛ, II, 769.

25. ПСРЛ, II, 769. Следует согласиться с А.В. Майоровым, который отмечает, что исходя из показаний летописи сложно определить, в результате чего именно Романовичи смогли добиться перевеса над противником в этом сражении (Майоров, 2001. С. 540).

26. ПСРЛ, II, 769.

27. ПСРЛ, II, 769.

28. Факт перехода к Даниилу галицкого воеводы Глеба Зеремеевича и другого боярина Доброслава накануне похода на Галич может говорить о том, что часть галицких областей выступила на стороне Волынского князя. См.: Майоров, 2001. С. 547—553.

29. Майоров, 2001. С. 514. Имя Дионисий (Дианиш, Dénes, Dionüsziosz) в среде венгерской знати было достаточно распространенным. Однако не исключено, что этот Дионисий совпадает с тем, который в 1241 г. будет сторожить балканские перевалы от татар. Возможно речь идет о Вялка Данише (Vialka Dénes) — королевском наместнике в Хорватии и Далмации, бане Славонии в 1241—1244 гг. См. о нем: Фома Сплитский, 1997. С. 125, 135, 213, 215.

30. ПСРЛ, II, 770. В Ипатьевской и Новгородской первой летописях отчество Изяслава не указано (ПСРЛ, II, 770—774; НПЛ, 74, 284). Однако в большинстве других сводов он именуется Мстиславичем (ПСРЛ, I, 457, 513; IV, 214; VI, 287; Татищев, 1995. С. 229), причем иногда уточняется, что он был сыном Мстислава Романовича Старого, погибшего на Калке (ПСРЛ, VII, 236; X, 104; XV, 364; XXV, 126). Тем не менее в исторической литературе велись и ведутся широкоформатные споры о происхождении этого князя. В большинстве исследований он признаётся сыном Владимира Игоревича, княжившего в Галиче около 1206—1207 гг. (Карамзин, 1991. С. 635, прим. 347; Соловьев, 1993. С. 129—131, 321—322; Андрияшев, 1887. С. 165; Феннел, 1989. С. 113; Dimnik, 1978. P. 107—170; Dimnik, 1981. P. 74; Гумилев, 1992. С. 504; Котляр, 1997. С. 101; Майоров, 2001. С. 542, прим. 83). На отсутствие оснований для такого отождествления указывала другая группа исследователей, для которых более верным представляются прямые указания источников на происхождение Изяслава от Мстислава Романовича (Грушевський, 1900. С. 149; Грушевський, 1991. С. 282, прим. 2; Пашуто, 1950. С. 214—216). Промежуточное положение занимает гипотеза А.А. Горского о том, что Изяслав был сыном Мстислава Мстиславича Удалого, то есть одним из тех детей Мстислава, которым Даниил в 1231 г. передал Торческ (Горский, 1996 (1). С. 14—15). Версия Горского находит сейчас все больше приверженцев (Майоров, 2001. С. 543—544), но в нашей книге далее мы будем ориентироваться на летописное указание и именовать Изяслава Мстиславичем со смысловой пометкой «Смоленский», то есть происходящий из династии Ростиславичей.

31. Сражение под Шумском произошло, судя по летописи, еще до Пасхи, а Плеснеск сдался Даниилу, когда «траве же бывши», то есть как только взошли травы (ПСРЛ, II, 770). Соответственно все события относятся к периоду апрель-май. Н.Ф. Котляр относит их к весне 1233 г. (Котляр, 1997. С. 101), хотя, как было отмечено выше, есть возможность датировать произошедшее 1234 г.

32. ПСРЛ, II, 770—771.

33. ПСРЛ, II, 771; Пашуто, 1950. С. 215. Указание А.В. Майорова на то, что существуют «венгерские источники», в которых смерть Андрея отнесена к началу 1234 г., связано с какой-то ошибкой (Майоров, 2001. С. 547, прим. 113). Все иностранные исследователи, если они датируют смерть королевича Андрея и указывают свой источник, исходят только из интерпретации показаний Ипатьевской летописи (Włodarski, 1966. S. 107; Dimnik, 1981. P. 96, 165; Procházková, 1998. S. 73). При этом одни считают, что это произошло в конце 1233 г. (Włodarski, 1936. S. 51; Włodarski, 1966. S. 107; Крип'якевич, 1984. С. 94—95; Procházková, 1998. S. 73), а другие — в начале 1234 г. (Szalay, 1869. S. 32—33; Грушевський, 1991. С. 283; МТК, 1981. P. 46; Волощук, 2006. С. 337. Ср.: Карамзин, 1991. С. 504) или зимой 1233—1234 гг. (Dimnik, 1981. P. 96, 165; Майоров, 2001. С. 560). Судя по всему, в венгерской традиции предпочтение отдается началу 1234 г.

34. ПСРЛ, II, 772.

35. В большинстве исследований Мстислав Глебович предстает как союзник Владимира и Даниила, переметнувшийся к ним в период похода на Чернигов (Грушевський, 1991. С. 284; Майоров, 2001. С. 562). Однако в летописи говорится только, что он «приде к нима», а далее — о том, что именно с ним киевский и галицкий князья заключают мир. М.С. Грушевский предположил, что в этом месте в летопись закралась ошибка и вместо Мстислав в рассказе о заключении мира следует читать Михаил. (Грушевський, 1991. С. 284, прим. 1). Такое прочтение, особенно учитывая сопоставление с другими летописными рассказами, даже текстуально оправдать сложно.

36. ПСРЛ, II, 772. А.В. Майоров почему-то излагает события так, что Владимир и Даниил по пути к Чернигову пленяли города по Десне (Майоров, 2001. С. 561). Беглый взгляд на карту показывает, что и Сновск, и Хоробор, и Сосница находятся за Черниговом, если подходить к последнему от Киева, то есть чтобы пленить эти города, нужно было миновать Чернигов (См.: Насонов, 2002. С. 54, 209, 210—211). Так события и представлены в летописи: «...поидоста Чернигову... оттуда же поидоша пленячи землю... и придоша же опять Чернигову» (ПСРЛ, II, 772. Ср.: НПЛ, 73—74, 284).

37. Галицко-Волынская и Новгородская первая летописи представляют разные подходы в изложении событий. В НПЛ Мстислав вообще не фигурирует и не дается никакого объяснения двукратному подходу союзников к Чернигову, покинутому Михаилом: «...и много воева около Чернигова, и посадъ пожже, а Михаило выступи ис Чернигова; и много пустошивь около Чернигова, поиде опять» (НПЛ, 73—74, 284). Далее в НПЛ сообщается о том, что Михаил «створил прелесть на Данииле», то есть как-то обманул его, соблазнив чем-то, а вслед за этим разгромил галицко-волынские войска, причем Владимир Рюрикович среди участников событий не упоминается. У В.Н. Татищева вообще речи не идет о боях у Чернигова и в черниговской земле, рассказывается только о «хитростях» и лживых посольствах Михаила к Даниилу (Татищев, 1995. С. 229—230). Надо полагать, что Михаил не сам ссылался с галицким князем в обход киевского, но имел для этих переговоров посредника в лице отмеченного летописью Мстислава, который действительно «подписывал» какие-то соглашения с союзниками. Именно тем, что «прелесть» Михаила вскрылась, можно объяснить вторичный подход союзников к Чернигову. Возможно, в какой-то момент участники коалиции стали плохо согласовывать свои действия, что позволило Михаилу исподтишка напасть и разбить полки Даниила. Эти позорные тактические промахи и скрывает Галицко-Волынская летопись, указывая лишь на сепаратные переговоры Даниила. Позднее киевский и галицкий князья продолжают выступать совместно. Они сообща действуют против половцев, и нет ровным счетом никаких указаний на их недоверие друг к другу. Ср.: Майоров, 2001. С. 563—565.

38. НПЛ, 73—74, 284. Аналогично: ПСРЛ, XV, 363.

39. Совершенно ясно, что желанного результата — мира с Михаилом Всеволодовичем Черниговским — поход не принес. При этом следует признать неуместным обвинение Галицко-Волынской летописи в искажении событий (Майоров, 2001. С. 562). Нет никаких сомнений, что летопись излагала княжескую версию событий, тенденциозную версию, в которой некоторые факты могли замалчиваться и запутываться (Котляр, 1997. С. 103). Однако мы не имеем возможности утверждать, что она «грубо искажала события». На прямую фальсификацию событий при жизни того поколения, которое в них участвовало, летописец был не способен. С другой стороны, летописная информация нередко интерпретировалась неверно. Так, М.С. Грушевский считал, что Даниил и Владимир одержали решительную победу под Черниговом, захватили город и посадили там на княжение своего союзника Мстислава Глебовича (Грушевський, 1991. С. 247). Оснований для подобных заключений в летописи нет никаких. Победы одержано не было, но не было и решительного поражения. В противном случае ни о каком походе на половцев, который вскоре последовал, не могло быть и речи. Ср.: Dimnik, 1981. P. 73; Феннел, 1989. С. 114; Майоров, 2001. С. 565—566.

40. ПСРЛ, II, 773.

41. А.В. Майоров считает, что наибольшие потери понесли галицкие полки, чем объясняется и то, что сторонником продолжения борьбы и похода на половцев выступает волынский воевода Мирослав, подразделения которого пострадали мало (Майоров, 2001. С. 566—567). О потерях во время черниговского похода можно рассуждать, исходя лишь из краткого и обобщенного сообщения НПЛ о том, что после того, как Михаил «створил прелесть» на Данииле, он «много би галичан и бещисла, Данило же едва уиде» (НПЛ, 73—74, 284). «Галичанами» в этом сообщении, судя по контексту, названы собственно все войска Даниила, отчего говорить о значительном уроне именно в галицком ополчении не приходится. С другой стороны, потери несомненно были, причем у галичан они накладывались на сохранявшуюся в их среде неприязнь к Даниилу и недавние попытки сепаратных переговоров с Михаилом. То есть галицкий князь должен был чувствовать, что боевой дух основной части его войск (галичан) и был-то невысок, а сейчас совсем подорван. Сомнения в том, насколько можно полагаться на такую армию, и обусловили длительные раздумья князя по поводу нового похода на половцев.

42. ПСРЛ, II, 773—774.

43. Котляр, 1997. С. 104.

44. ПСРЛ, II, 774; Котляр, 1997. С. 104. Мы считаем, что в сражении у Торческа вместе с галицкими и волынскими полками принимали участие и киевляне. Их разгром позволил Изяславу практически беспрепятственно занять беззащитную столицу Руси. О жестоком штурме и основательном разграблении Киева войсками Изяслава в 1235 г., как это нарисовано воспаленным воображением Л.Н. Гумилева (Гумилев, 1992. С. 504), источники ничего не говорят. Только в новгородской летописи сказано, что после занятия («взяша») Киева князья Михаил и Изяслав «много зла створиша Кыяном» (НПЛ, 74, 284; Карамзин, 1991. С. 635, прим. 347).

45. А.В. Майоров считает, что Даниил «позорно» бежал, «несмотря на продолжающиеся боевые действия», чем спровоцировал заговор и предательство галицких бояр (Майоров, 2001. С. 567—568). Не совсем понятно, на чем основывал подобные заключения исследователь. В летописи просто перечисляются судьбы князей во время сражения: «Данилъ же... Володимеру же...» (ПСРЛ, II, 773—774). Судя по летописному известию, пленение Владимира с Мирославом непосредственно следует за бегством Даниила и объясняется «светомъ» бояр. О том, что сражение продолжалось после бегства галицкого князя, не сообщается. Боярский заговор также, судя по всему, сложился ранее. Это можно заключить из того, что после поражения под Торческом Галич отказался признавать своим хозяином Даниила и пригласил к себе все того же черниговского князя Михаила, который смущал галичан во время похода на Чернигов. Заговор вызревал долго, и пленение киевского князя вместе с другими боярами Даниила — только один из его частных результатов. Также совершенно неуместно говорить о «позорном» бегстве: поле битвы после поражения принято покидать, причем преимущественно быстро.

46. ПСРЛ, II, 774.

47. НПЛ, 74, 284; ПСРЛ, I, 513; IV, 214; VI, 287; VII, 236; X, 104; XV, 364; XXV, 126. Дж. Феннел считает Изяслава сыном Владимира Игоревича, который был троюродным братом Всеволода Святославича Чермного, отца Михаила Черниговского. Это позволяет историку сделать заключение, что Михаил «посадил» в Киеве своего дальнего родственника, Ольговича (Феннел, 1989. С. 114). Однако, если вслед за летописью считать Изяслава Мстиславичем, то есть родственником Ростиславичей, ситуация оказывается существенно иной. Скорее всего, о какой-либо его зависимости от Михаила говорить не следует. В Галицко-Волынской летописи нет указаний на то, что после боев под Черниговом Михаил последовал к Киеву. Наоборот, об Изяславе говорится, что он «одинако не престааше», то есть один не перестал воевать (ПСРЛ, И, 772). Кстати, в Галицко-Волынской летописи не говорится об участии на стороне половцев в битве у Торческа кого-либо из русских князей. Их присутствие можно заключить только из сообщения НПЛ (и В.Н. Татищева, и Н.М. Карамзина): «приде Изяславъ с погаными Половци в силе тяжце и Михаило с черниговци подъ Киевъ, и взяша Киевъ, а Володимира и княгыню его имше Половци, поведоша в землю свою и много зла створиша кыяномъ» (НПЛ, 74, 284. Ср.: Татищев, 1995. С. 230; Карамзин, 1991. С. 635, прим. 347). Полагаем, что битва у Торческа и взятие Киева — события явно разновременные, отчего можно предположить, что Михаил в первом сражении, скорее всего, не участвовал, а был приглашен Изяславом лишь для содействия в осаде Киева (Карамзин, 1991. С. 504). Причем половцы в этих событиях выступают также самостоятельным союзником, который, во-первых, принимает на себя все тяготы военных столкновений, а во-вторых, преследует свои цели — грабеж киевских земель и выкуп за Владимира Рюриковича, который оказывается пленником не Изяслава или Михаила, а именно половцев. Надо полагать, что Изяслав Мстиславич не располагал сколько-либо значительными своими воинскими подразделениями, отчего его контроль над Киевом должен был зависеть от сторонней поддержки: Михаила, половцев или кого-то другого. В качестве курьеза следует также отметить, что даже М. Димник, ученик и соратник Дж. Феннела, считает, демонстрируя действительно византийскую изворотливость, что в Киеве сел именно Изяслав Мстиславич (то есть Ростиславич), но привел половцев и участвовал в сражении у Торческа Изяслав Владимирович (то есть Ольгович) (Dimnik, 1981. P. 74—76).

48. НПЛ, 74, 284; Татищев, 1995. С. 230; Грушевський, 1900. С. 149; Рапов, 1977. С. 124; Котляр, 1997. С. 104; Майоров, 2001. С. 572. Без каких-либо объяснений Дж. Феннел утверждает, что после ухода Даниила Галич заняли поляки, которых и изгнал Михаил (Феннел, 1989. С. 114). В источниках не содержится на этот счет никаких указаний. Столь же неожиданной выглядит и конструкция В.Т. Пашуто, который считает, что Михаил выгнал вернувшегося из плена Владимира Рюриковича из Киева, а уже потом, оставив в Киеве Изяслава, отправился в Галич (Пашуто, 1950. С. 216). Полагаем, что такая раскладка событий изрядно их запутывает и растягивает, при этом она не находит серьезной опоры в источниках.

49. Włodarski, 1966. S. 108; МТК, 1981. P. 46; Dimnik, 1981. P. 97.

50. Карамзин, 1991. С. 505; SRH, 1937. P. 467; Грушевський, 1900. С. 149; Крип'якевич, 1984. С. 95, прим. 14; Майоров, 2001. С. 585—588. Ср.: Зубрицкий, 1855. С. 125; Дашкевич, 1873. С. 48, прим. 2; Włodarski, 1966. S. 108; Dimnik, 1981. P. 100. Подробно см.: Волощук, 2006. С. 331—340.

51. Статья 1233 г. у В.Н. Татищева начинается так: «Данил Романович, имея о Галич с королем венгерским войну тяжкую и победя венгров в горах, учинил с ним мир. Отрекся король по грамоте Мстиславлей Галича» (Татищев, 1995. С. 228). О походе Белы на Галич («во горы Угорьскые») в Галицко-Волынской летописи сообщается под 6737 (1229) г., причем события эти, как отмечалось выше, должны относиться уже к 1230 г. О других походах Белы против Даниила нам не известно. С другой стороны, после поражения под Шумском королевич Андрей «вывел» на Даниила венгерского воеводу «Дьяниша», что можно трактовать как поддержку государственной властью Венгрии войны против Даниила, то есть мира с Белой (соправителем короля Андрея II) в это время еще не было. Соответственно, о войне с Белой «в горах» следует говорить в период, когда Даниил осаждал Андрея в Галиче, то есть в 1233 г., как это и обозначено у В.Н. Татищева. Именно мир с Венгрией (и отказ с ее стороны от претензий на Галич) обеспечил Даниилу спокойствие в период дальних походов на Чернигов и против половцев в 1235 г.

52. Грушевський, 1900. С. 150; Пашуто, 1968. С. 257.

53. Пашуто, 1968. С. 257.

54. Назаренко, 2000. С. 397; Майоров, 2001. С. 596.

55. Włodarski, 1966. S. 108—109. Союз Конрада (ум. в 1247 г.) с Романовичами оформился примерно в 1229 г., когда волынские князья помогали ему в борьбе за Краков. Этот альянс на протяжении жизни его участников прерывался лишь однажды (в 1236—1237 гг.) и на короткий срок (не более года).

56. Вполне возможно, что отряд был предоставлен Васильку вроцлавским и краковским князем Генрихом Бородатым, чей мир с сандомирским князем Болеславом Стыдливым в 1234 г. прекратил длительную междоусобную войну, бушевавшую в Польше после смерти краковского князя Лешка Белого (ум. осенью 1227 г.). Мазовецкий и куявский князь Конрад, младший брат Лешка, принимал в этой войне активное участие, причем в стане противников Генриха (Włodarski, 1971. S. 28—29, 48—50). Очевидно, что вроцлавский князь был заинтересован в создании конфликтной ситуации на восточной границе Мазовии (то есть между Конрадом и Романовичами) для того, чтобы отвлечь внимание неуемного претендента на краковский стол. Кроме как провокационными действиями Генриха Бородатого, а также Михаила Черниговского, сложно объяснить неожиданный разрыв между Конрадом Мазовецким и Даниилом Романовичем, вылившийся в военные столкновения в 1236 г. Ср.: Włodarski, 1966. S. 110—111. Б. Влодарский считает, что Василько привел воинов, предоставленных Болеславом Стыдливым (Włodarski, 1936. S. 21), но это предположение сложно разместить в контексте позднейших отношений Романовичей с польскими князьями.

57. ПСРЛ, II, 774.

58. ПСРЛ, II, 774.

59. Грушевський, 1991. С. 286; Dimnik, 1979 (2). P. 29—40; Майоров, 2001. С. 590, 592. В большинстве летописей изложение построено таким образом, что создается впечатление, что вслед за Изяславом киевский стол сразу захватил Ярослав Всеволодович. Такую же конструкцию, но в «перевернутом» виде, представлял и В.Н. Татищев, согласно которому Владимир Рюрикович, выкупившись из плена, вернулся «в Русь», а затем уже Ярослав передал Киев Изяславу в 1235 г. (Татищев, 1995. С. 230. Ср.: ПСРЛ, IV, 214). При такой раскладке событий остается необъясненным влияние Владимира на торков, выступавших неизменными союзниками именно киевских князей, а также беспомощность Изяслава в отношениях с половцами, которые почему-то отказывают ему в поддержке. Полагаем, что правильнее будет предположить, что из половецкого плена Владимир в начале 1236 г. вернулся в Киев, откуда вынужден был уйти Изяслав, направившийся к своему союзнику в Галич. У В.Н. Татищева содержится также неожиданное сообщение под 1236 г. о том, что «апреля 10-го Изяслав Мстиславич сел в Киеве на престоле отца своего и послал к великому князю Юрию во Владимир, прося его любви и дружбе, також и к другим князем» (Татищев, 1995. С. 230). Само известие разрывает изложения В.Н. Татищева, у которого под 1235 г. уже сообщалось о вокняжении Изяслава. Причем ни в 1235, ни в 1236 г. 10 апреля он прийти в Киев не мог. В первом случае (1235 г.) у нас есть указания на участие в это время Владимира Рюриковича в походе на Чернигов, после чего он возвращается в Киев, а во втором случае (1236 г.) — это время похода галичан на Каменец, когда Даниилу внезапно помогают торки, в чем следует усматривать руку киевского князя. Апрель 1236 г. невозможен также и потому, что в этом месяце поздновато было Изяславу утверждаться в Киеве, обладателем которого он должен был стать сразу после битвы у Торческа летом 1235 г. Скорее всего, в сообщении В.Н. Татищева речь идет о возвращении в Киев Владимира Рюриковича (10 апреля 1236 г.), который также садился на стол отца своего и вполне мог искать содействия в Северо-Восточной Руси.

60. Пашуто, 1968. С. 112. А.В. Майоров считает, что воевода Даниил Нажирович возглавлял отряд торков (Майоров, 2001. С. 602). Однако в летописи говорится, что Владимир Рюрикович послал «Торцькы и Данила Нажировича», то есть отмечены две составные части военной помощи, отправленной Даниилу. Кстати, А.В. Майоров при такой трактовке противоречит самому себе. Чуть выше в той же работе исследователь отмечал, что именем воеводы в подобном контексте неизменно отмечался целый полк, уточнять происхождение которого не требовалось (Майоров, 2001. С. 538). Полагаем, что в данном случае речь должна идти о боевом соединении из Киева, который только что занял Владимир Рюрикович, вернувшийся из половецкого плена.

61. ПСРЛ, II, 775.

62. ПСРЛ, II, 775.

63. Исследователи считают, что половцев «перекупили волынские князья» (Грушевський, 1900. С. 150; Пашуто, 1950. С. 216; Котляр, 1997. С. 105; Майоров, 2001. С. 593), хотя более удобно это было сделать Владимиру Рюриковичу (Грушевський, 1991. С. 285—286).

64. ПСРЛ, II, 775.

65. ПСРЛ, II, 775.

66. В.Н. Татищев отмечает, что, покидая Киев в 1238 г., Ярослав Всеволодович оставил город Изяславу Мстиславичу, а Владимиру Рюриковичу передал некий «окуп» и Смоленск (Татищев, 1995 (2). С. 230). Вероятно, такое известие демонстрирует поздние представления о «княжеской чехарде» в Киеве накануне монгольского нашествия. Нет никаких оснований считать, что после измены половцев кто-то рассматривал Изяслава как надежного партнера. Ярослав определял его в качестве потенциального союзника Михаила, своего давнего соперника, которому уступать Киев без боя было нелепо. Должно быть, речь у Татищева идет о некоем другом князе Изяславе.

67. См.: Włodarski. 1966. S. 107, 110—111; Dimnik, 1981. P. 102; Крип'якевич, 1984. С. 99.

68. В Галицко-Волынской летописи этот поход сориентирован во времени следующим образом: «лету же наставшу» (ПСРЛ, II, 776). Считается, что эти события должны относиться к лету как времени года (ГВЛ, 2005. С. 240). Но последующие сообщения датированы «весне же бывши» и месяцем мартом. Н.Ф. Котляр объясняет это тем, что события были перепутаны сводчиком конца XIII или начала XIV в. (Котляр, 1997. С. 106). Однако «летом» обозначался и собственно весь год, начинавшийся с 1 марта. Следовательно, стоит предположить, что в летописи речь идет именно о начале марта 1237 г., когда и состоялся поход Романовичей на Галич («лету же наставшу, собравъшася, идоста на Галичь на Михаила»).

69. Горский. 1996 (1). С. 25.

70. ПСРЛ, I, 451—452.

71. НПЛ. 68, 274. См.: Рапов, 1977. С. 124; Феннел, 1989. С. 112; Горский, 1996 (1). С. 11, прим. 62.

72. ПСРЛ, I, 435; Горский, 1996 (1). С. 11.

73. НПЛ, 64, 268; ПСРЛ, I, 435, 448. Напомним, что даже в 1231 г. Юрий пытался предотвратить карательную экспедицию Ярослава в черниговские земли (ПСРЛ, I, 459).

74. ПСРЛ, I, 438, 450; XXV, 122.

75. Феннел, 1989. С. 109.

76. Князем Переяславля Залесского Ярослав стал еще при жизни отца после того, как был изгнан из Переяславля Южного Всеволодом Чермным в 1206 г. (ПСРЛ, I, 427—428, 432; Рапов, 1977. С. 170). Кстати, после изгнания Ярослава Всеволод посадил на стол Переяславля Южного своего сына Михаила, будущего черниговского князя. Возможно, уже тогда у молодых князей (Ярославу было 16, а Михаилу — 26 лет) зародилась взаимная неприязнь.

77. НПЛ, 276, 277, 279, 280.

78. НПЛ, 71, 280. Поход затрагивал города Серенск и Мосальск, расположенные в самой северной части Черниговского княжества (Насонов, 2002. С. 61, 206, 379, 385), на границе со Смоленской и Ростово-Суздальской землями. См.: Феннел, 1989. С. 111. Любопытно, что владимирский князь Юрий Всеволодович пытался предотвратить карательные действия своего брата и поджидал его около Серенска, но потом ушел. Ярослав с Константиновичами начал разорять черниговские земли только после ухода войск Юрия (ПСРЛ, I, 459).

79. Кучкин, 1986. С. 78—80; Горский, 1996 (1). С. 22; Рапов, 1977. С. 182.

80. НПЛ, 72—73, 282—283. Считаем, что объяснять пассивность Михаила в 1231 г. только тем, что «Новгород ему был более не интересен», как это делает М. Димник (Dimnik, 1981. P. 51—52), нельзя. Вероятно, Михаил просто не успел или не мог что-либо противопоставить Ярославу. Окончательно от претензий на Новгород он отказался только в 1232 г., когда изгнал из Чернигова своих новгородских сторонников, то есть фактически «сдал» их Ярославу. Ср.: Феннел, 1989. С. 112.

81. НПЛ, 74, 285. Это событие фиксируют и другие летописи, см.: ПСРЛ, IV, 214; VI, 287; VII, 138; XV, 364.

82. Горский, 1990. С. 30. Н.М. Карамзин отмечает, что Владимир Рюрикович умер, видимо, в Смоленске (Карамзин, 1991. С. 506).

83. Татищев, 1995. С. 230.

84. Горский, 1990. С. 27. Нет никаких оснований относить эти события к весне 1238 г., как это делают некоторые исследователи (Włodarski, 1936. S. 25; Котляр, 1997. С. 106; Майоров, 2001. С. 597; Котляр, 2003. С. 320). В летописи последовательность произошедшего представлена так: «лету же наставшу» (самое начало марта 1237 г.) пошли Романовичи на Галич, но отступили, повоевав Звенигород, и «тое же осени умиристася» (осень 1237 г.), что отсылает к более позднему сообщению о мире с Михаилом в обмен на Перемышль; затем, «весне же бывши» (март 1237 г.) Романовичи шли на ятвягов, но, отклонившись, захватили Дорогичин («приаста градъ месяца марта», то есть в марте же 1237 г.); а потом, «в томъ же лете» (1237 г.) пошел Даниил к Галичу на мир и получил от Михаила Перемышль; и «по том же лете» (в следующем году) «возведе» Даниил на Конрада Мазовецкого литву и новогрудского князя Изяслава (ПСРЛ, II, 776). С одной стороны, исследователи уверены, что поход литвы и Изяслава на Польшу состоялся весной 1238 г., а с другой стороны считают, что и взятие Дорогичина состоялось тогда же в 1238 г. (Пашуто, 1950. С. 216—217; Котляр, 1997. С. 106—107; Włodarski, 1966. S. 113; Łowmiański, 1973. S. 276; Майоров, 2001. С. 598). Это совершенно противоречит изложению Галицко-Волынской летописи, где поход литвы и Изяслава отмечены произошедшими через год («по том же лете») и ему предшествуют мирные переговоры Даниила и Михаила, которые, скорее всего, могли состояться именно после похода на добжиньских крестоносцев, поддерживаемых Мазовией. Н.Ф. Котляр считает, что вся эта часть летописного текста представляет из себя перемешанные между собой куски сообщений и вставки. Такой подход позволяет исследователям раскладывать эту мозаику, исходя из собственных пожеланий и фантазии. Полагаем, что в данном случае подобный волюнтаризм разрушает источник, который того не заслуживает.

85. Текст и перевод жалованной грамоты см.: Матузова, Назарова, 2002. С. 353—354. Орден добжиньских (добрыньских — по названию замка, переданного им во владение) рыцарей для борьбы с пруссами (fratres militiae Christi contra Prutenos in Masovia или in Dobrin) был основан Конрадом Мазовецким в 1228 г. и утвержден папской буллой от 28 октября 1228 г.. Позднее в 1235 г. большинство братьев влилось в Тевтонский орден, а другие после бесславного разгрома и плена под Дорогичином осели в монастыре тамплиеров в Мекленбурге (Чешихин, 1884. С. 266, 285; Грушевський, 1900. С. 151; Пашуто, 1968. С. 258, 351; Włodarski, 1971. S. 30—32; Łowmiański, 1973. S. 238, 262—263, 276; Матузова, Назарова, 2002. С. 352; Масан, 1996. С. 41—51; Головко, 2006. С. 323).

86. ПСРЛ, II, 776. На то, что это сообщение относится к захвату Дорогичина (название города в летописи не отмечено), указывал еще Н.П. Дашкевич. Он считал, что город был отторгнут от Волыни краковским князем Лешком Белым при малолетстве Даниила в начале XIII в., а после смерти Лешка в 1227 г. перешел к его брату Конраду (Дашкевич, 1873. С. 14). Прямых указаний источников на то, что город когда-либо принадлежал полякам, нет. Отсылка на «крижевников Теплича, рекомого Соломоничемь» прямо указывает на тамплиеров (храмовников, рыцарей ордена Храма) — Нищенствующих рыцарей Христа и Храма Соломона (Pauperes commilitones Christi Templique Solomonici), чей устав был классическим и на его основе были созданы уставы как тевтонских рыцарей, так и добжиньских. «Теплич, рекомый Соломоничем» — это калька с латинского — «и Храм (Templique), именуемый Соломоновым».

87. Датировка захвата Даниилом Дорогичина вызывала и вызывает у исследователей некоторую полемику. Большинство считает, что эти события относятся к началу (марту) 1238 года, на что якобы указывает ход летописного изложения (Пашуто, 1950. С. 216—217; Котляр, 1997. С. 106—107; Włodarski, 1966. S. 113; Łowmiański, 1973. S. 276; Майоров, 2001. С. 598; Головко, 2006. С. 324). Но как уже было отмечено нами выше, логика летописных известий ведет скорее к тому, что поход Даниила к Дорогичину состоялся уже в марте 1237 г. (Масан, 1996. С. 52—62). Надо полагать, длительное время (более года) князь не стал бы терпеть в своих землях случайных оккупантов. Общая численность воинов, засевших в Дорогичине, оценивается исследователями в количестве не более 200. Кроме того, недавний разгром никак не позволил бы Конраду Мазовецкому оказать хоть какую-то поддержку добжиньским крестоносцам. Для Даниила эта операция не слишком рискованной.

88. ПСРЛ, II, 776; Грушевський, 1900. С. 151. Некоторые исследователи считают, что под именем «Изяслава Новогородьского» должен скрываться все тот же Новгород-Северский князь Изяслав Владимирович, который приводил половцев к Торческу, княжил в Киеве и которого мы отождествили с Изяславом Мстиславичем (Котляр, 1997. С. 107; Майоров, 2001. С. 544, 599). Каких-либо серьезных подтверждений этому мы не находим. Непонятно также, какие интересы мог преследовать князь из Новгорода-Северского (Черниговская земля) при совместном (!) с литовцами (!) походе на Польшу. Скорее всего, в сообщении Галицко-Волынской летописи речь идет о князе из Но-вогрудка (Полоцкая земля), власть над которым должны были сохранить младшие представители древней полоцкой династии Брячиславичей (Пашуто, 1950. С. 217, 318). Новогрудок находился на границе с Литвой и вскоре подпал под власть литовских князей; участие местного князя в походе на Польшу — более чем уместно и логично.

89. Пашуто, 1950. С. 217; Пашуто, 1968. С. 258; Котляр, 1997. С. 107.

90. ПСРЛ, II, 776. Фридрих II занял Вену уже к середине апреля 1237 г., и к середине мая порядок в Австрии был восстановлен (Huber, 1885. S. 415). Любое вмешательство волынских князей после этого времени бессмысленно. Судя по всему, поездку Романовичей и их переговоры с Белой IV следует относить к середине-концу апреля 1237 г., когда австрийский поход императора уже клонился к своему победному завершению. Ср.: Włodarski, 1966. S. 136—137.

91. О предстоящем походе императора Фридриха II против австрийского герцога было известно еще летом 1236 г., когда в Майнце собирался рейхстаг (Huber, 1885. S. 412—413). Даниил не мог об этом не знать, а следовательно, его поход на помощь Австрии, организованный столь поздно, изначально носил фиктивный характер и предусматривался лишь для демонстрации силы венгерскому королю.

92. ПСРЛ, II, 776.

93. НПЛ, 74, 285; Татищев, 1995. С. 230.

94. НПЛ, 74, 285.

 
© 2004—2021 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика